temperatio

Три еврея

Жили-были три еврея, и каждый из них возвестил ойкумене новое откровение, начинавшееся со слов «человек есть не что иное, как». Этим они и прославились и миру запомнились, хотя были у них действительные заслуги на научном поприще, впрочем, далеко не равноценные.
Создали они школы, точнее, секты, в которых и утвердились в качестве пророков.
Первого звали Карл Маркс. У него человек получился «совокупностью общественных отношений».
Второго звали Сигизмунд Шломо Фройд, но взял он себе почему-то звучное арийское имя Зигмунд. У этого человек свелся к безудержной сексуальности и всему, что ей мешает реализоваться, что не помешало ему впоследствии совершенно случайно наткнуться на «влечение к смерти» и изменить, таким образом, собственному монизму, хотя других за такие штуки он карал строго, называя «параноиками» и подвергая остракизму.
Третьего звали Норберт Винер. Он редуцировал человека к совокупности [отрицательных] обратных связей.

Что между ними общего?
Каждый стал родоначальником околонаучной секты разной степени тоталитарности. Каждый соорудил из науки сенсацию.
Если бы Маркс в тиши кабинета просто объяснил феномен самовозрастания капитала с помощью метафоры прибавочной стоимости, он остался бы в памяти потомков выдающимся экономистом, но при этом не возникло бы самого термина «марксизм» (впрочем, сам он к марксистам себя не причислял, за что, конечно, отдельное спасибо).
Фройд изначально был настроен на сенсацию, он даже ухитрился намертво связать со своим именем вещи хорошо известные (так, большинство слышавших звон скажут вам, что он «открыл» безсознательное, хотя это самое без/подсознательное в его времена было моднейшей темой разнообразных тусовок). И, надо отдать ему должное, получилось действительно громко; вклад же его в серьезную науку минимален.
Винеру тоже удалось вызвать изрядный всплеск, до сих пор круги идут; из бредней, посвященных грядущему бунту машин можно составить нехилую библиотеку. Впрочем, сам он позволил себе, кажется, только одно ослепительно яркое высказывание: «человека можно передать по проводам», зато его эпигоны, норовя перещеголять не только своего принципала, но и друг друга, наговорили столько ахинеи, что у грядущих поколений будет повод «и подивиться и ужаснуться». Что же касается сенсационности, то В.И.Арнольд писал о заимствовании методов самопиара «Теорией катастроф» именно у кибернетики.
Но главное общее – это даже не ложность утверждения «человек есть X». Тут ложь не в конкретном X, а в самом допущении возможности такой формулировки, эта формула не семантически неверна, а синтаксически некорректна. Любое подведение человека под объемлющий род и видовое отличие (чем баловались еще древние, достаточно вспомнить «человека Платона») будет вопиюще однобоко и просто смешно; попытка свести определение к набору признаков точно так же окончится пустым сотрясением воздуха. Это можно сформулировать следующим образом, если угодно. Генерируя случайные тексты, мы, теоретически, можем получить «Войну и мир», пусть вероятность этого почти (но все же почти) неотличима от нуля. Но вот сгенерировать истинное высказывание, начинающееся со слов «человек есть не что иное, как», мы не можем в принципе.
Антропология в конечном итоге обязана быть апофатической; не может глаз увидеть сам себя, разве что, в зеркале, но тут зеркалу взяться неоткуда. Возможно, и даже вероятно, что человек не сложнее муравья и нет ничего проще, чем изучить его вдоль и поперек, но для этого нужно выполнить одно условие – перестать самому быть человеком. Но что при этом станется с миром? И что останется на предметном стекле микроскопа?
В конце сошлемся на авторитет:

А бояться-то надо только того,
Кто скажет: "Я знаю, как надо!"
Гоните его! Не верьте ему!
Он врет! Он н е з н а е т -- к а к надо!


Прошу заметить, я не сполз с темы. Мы не можем знать, что такое человек (и кто виноват), как не можем знать, что делать.

И последнее. Почему, собственно, три еврея, а не, скажем, француза? А Б-г его знает.
temperatio

Свобода и спонтанность

Понять что-то значит подвести это «что-то» под одну из форм закона достаточного основания, являющегося главным инструментом разсудка. Разсудок отказывает, когда мы приближаемся к ядру человеческого – при попытке осмыслить свободу воли; разсудок отказывает, когда мы слишком удаляемся от человеческого во всей его феноменальной (временно-пространственно-телесной) определенности, и тогда квантовая спонтанность кладет предел применимости закона достаточного основания. Ни тут, в предельной близи, ни там, на изрядном удалении, разсудок не работает так, как он привык работать, будучи «у себя дома».
И этим прекрасно объясняется то, что притягивание за уши спонтанности в качестве аргумента, делающего проблему свободы воли менее пугающей, выглядит так искусственно и, по большому счету, несерьезно. Дело не в том, что свобода воли человека и квантовая спонтанность имеют между собой что-то общее, а лишь в том, что в обоих случаях разсудок безсилен.
Суть шокирующего откровения спонтанности, следовательно, вовсе не в констатации, что «Господь Бог играет в кости», это выражение только безнадежно все запутывает, а в том, что на достигнутом квантовыми явлениями удалении от обыденности наблюдаемые и регистрируемые феномены создают такую реальность, что разсудку уже не удается накинуть на нее привычную узду причинности.

Кладет ли границу познанию то, что в квантовой теории уже достигнут предел применения разсудка? И да, и нет. Если под познанием считать понимание, то да. Если же познание - накопление фактов и формирование логических базисов, в которых эти факты группируются в стройные упорядоченные совокупности, то, видимо, нет. Shut up and count.
temperatio

О безконечности

Следует различать математическую и физическую безконечности.
Под математической безконечностью будем понимать потенциальную безконечность, оставив в стороне мистические спекуляции на тему безконечности актуальной, столь притягательной для детей и инфантильных взрослых.
Для начала заметим, что понятие безконечности почти так же мало принадлежит физике, как понятие вещи в себе, поскольку безконечное не может быть дано ни в каком опыте. Почти – потому, что при описании физических явлений мы пользуемся математическим аппаратом, в котором это понятие играет фундаментальную роль, более того, канторово изчисление безконечностей не безполезно при описании мира феноменов.

В сущности, когда мы говорим, что некое множество безконечно, мы апеллируем к невозможности (по тем или иным причинам) его пересчитать изчерпывающим образом, в этом случае мы ставим значок и изпользуем математические модели, в которых присутствует абстракция потенциальной безконечности. И даже в тех случаях, когда мы можем перечислить множество, но делать это неудобно или затратно, разумно прибегнуть к указанным моделям.

Проще всего проиллюстрировать сказанное можно на примере ЭВМ.
Неоднократно приходилось читать, что компьютеры – устройства конечные и это принципиально важно. На самом деле, совершенно неважно, более того, это не так. Память компьютера легко пересчитать в цикле (например, записав в каждый бит 0). Но вот пересчитать все возможные состояния этой памяти для сколько-нибудь серьезных устройств уже физически невозможно, поэтому множество этих состояний приходится считать безконечным. С точки зрения математики это абсурдно, множество всех подмножеств конечного множества конечно; в реальности же «канторов переход» от N к 2N представляет собой скачок от конечного к безконечному. Именно поэтому теоремы теории алгоритмов, в большинстве своем утверждающие алгоритмическую неразрешимость тех или иных задач, не безполезны для программистов; никто в здравом уме и твердой памяти не возьмется писать программу, получающую на вход две другие программы и выдающую вердикт – эквивалентны эти программы или нет, хотя в области конечных автоматов, каковыми «на самом деле» являются физические дискретные вычислительные устройства, эта задача вполне разрешима. По тем же причинам при синтаксическом анализе даже для простых языков изпользуется модель магазинного автомата с потенциально бесконечным стеком, так много проще и много изящнее, а, кроме того, это позволяет применять вместо глючных написанных ad hoc программ универсальные программы разбора.

Эти простые соображения следует иметь в виду, разсуждая о таких предметах, в которых тем или иным образом апеллируют к безконечности (часто безосновательно), вроде проблемы зарождения жизни во Вселенной. Так утверждение, что неопределенность вида ∞(1/) вполне логично разрешается в некоторое конечное значение вероятности, пусть и отличное от единицы, всегда требует серьезной дополнительной аргументации. «Физические безконечности» могут быть «безконечностями» «разных порядков», и возможность неявного скачка в разсуждениях от N к 2N нельзя игнорировать.

И напоследок на всякий случай: префикс без – префикс апофатический, термин, наделенный им, не может нести положительного содержания. Безконечность есть абстракция большого числа, статус ее существования таков же, как статус существования любой математической абстракции, т.е. «в реальности» объекта, в каком-либо смысле обладающего атрибутом безконечности, попросту нет и быть не может. И уж особенно странно выглядят теологумены некоторых «богословов», утверждающих, что Божественному разуму, в отличие от конечного человеческого, подвластна актуальная безконечность. Высосать из пальца абсурдное понятие и обязать Господа Бога свободно манипулировать какими-то мифическими объектами, для которых данное понятие служит сигнификатом – это можно было бы назвать запредельной гордыней, но проще и точнее обычной глупостью.
temperatio

О текущем моменте

Случается, что сифилис после 5-15 лет с момента первичного инфицирования (но бывает и после 18-и) принимает форму прогрессивного паралича. Тут проще всего процитировать Википедию:

Экспансивная (маниакальная) форма считается классической. Характеризуется резким повышением настроения с возникновением на фоне тотальной деменции нелепых бредовых идей величия. В частности, больные уверяют, что они являются властелинами Галактики, повелителями стратосферы <…>. На фоне эйфоричного настроения у них эпизодически могут возникать кратковременные вспышки гнева, сменяющиеся «царским» благодушием. <…> Неадекватным ситуации становится поведение, когда больные совершают легкомысленные, часто нелепые поступки; проявляют склонность к двусмысленным плоским шуткам. Не только врачам, но и окружающим пациента бросаются в глаза благодушие, эйфория, беззаботность, неоправданная радость, как правило, сопровождающаяся нелепым бредом величия <…>. Клиника экспансивного паралича характерна настолько, что в обществе было принято соотносить бред величия с глобальными построениями — мегаломанию — конкретно с прогрессивным параличом.
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F%D1%80%D0%BE%D0%B3%D1%80%D0%B5%D1%81%D1%81%D0%B8%D0%B2%D0%BD%D1%8B%D0%B9_%D0%BF%D0%B0%D1%80%D0%B0%D0%BB%D0%B8%D1%87

Такие больные поистине счастливы (И.И.Мечников писал, что простейший способ осчастливить человечество – заразить всех поголовно сифилисом, но, как известно, «социализм может быть построен и в одной, отдельно взятой стране»). Они живут в «атмосфере звенящего восторга» (выражение из отчета Вяч. Никонова о Послании Президента Федеральному Собранию 27 февраля 2018 года), перед ними открываются самые радужные перспективы.
Если сифилитическое поражение затрагивает позвоночник, он может утратить гибкость; больной при этом приобретает поистине королевскую осанку.

При отсутствии необходимой антибактериальной терапии трепонема разрушает жизненно важные органы, вызывая нарушения, несовместимые с жизнью.

Это не про сифилис, если что. Это про «больную Р.».
temperatio

Свобода воли, разум и закон тождества. Продолжение

Начало: https://grimjeker.livejournal.com/2033.html

Различна судьба трех главных логических законов: тождества, противоречия и изключённого третьего. Общезначимость последнего была под вопросом уже для Аристотеля; после скандала с теоремой Цермело и появления конструктивистской логики его сомнительный статус, кажется, определился окончательно; в теории множеств отрицание соответствует взятию дополнения, что без указания объемлющего множества абсурдно, более того, даже если объемлющее множество определено, дополнение к "хорошему" (перечислимому) множеству A может оказаться неперечислимым, т.е. в некотором смысле неопределенным, и тогда вообще не совсем понятно, что означает выражение "не A" и какого рода существование мы можем ему приписать.
С законом противоречия иначе. Кто только на него не нападал, явно или неявно; неоплатоники, Николай Кузанский с его сходящимися противоположностями, немецкая философия, «православная философия» в лице А.Ф.Лосева и не только, тут простых перечислений хватит надолго; его своеобразное отрицание запечатлено даже на государственном флаге Южной Кореи. На его отрицании во многом зиждится т.н. «диалектическая логика», замечательный органон, способный вполне удовлетворительно обслужить любую, самую бредовую концепцию, поскольку его объясняющая сила безконечна. В соответствии с принципом неопределенности, предикторная сила диалектики с ее неумолимыми законами, как понятно, равна нулю, и приспособить ее к чему-нибудь серьезному не представляется возможным; никогда не забуду хохот, стоявший в зале, когда тогдашний зав.кафедрой кибернетики МИФИ, автор двухтомника, посвященного этой науке, Л.Т.Кузин на какой-то конференции заявил, что для построения искусственного интеллекта формальной логики недостаточно и они сотоварищи намерены привлечь к делу логику Гегеля.

Закон тождества стоит совершенно особняком, что неудивительно: независимо от характера и назначения логики, будь она классической, неклассической, модальной, безконечнозначной, паранепротиворечивой - какой угодно - закон тождества всегда в реальности будет выступать в качестве непременного метазакона, обезпечивающего саму возможность построения логики, при этом ему вовсе не требуется явная формулировка. Как раз его явная формулировка в логике в форме А ≡ А или q ﬤ q выглядит комично, особенно если представить себе внесение ее в правила вывода некоей компьютерной логической системы, ибо «конец немного предсказуем» (вернее, предсказуемо как раз отсутствие оного). По-сути, закон тождества всего-навсего требует, чтобы в пределах данного дискурса было зафиксировано взаимно-однозначное соответствие между множествами обозначающих и обозначаемых; без этого условия невозможно никакое суждение, истинное или ложное, тавтологичное или контрадикторное. Когда Гегель по видимости отрицает закон тождества, говоря «A есть не A» или «A есть B», он отрицает закон противоречия в аристотелевском понимании: «По отношению к одной и той же вещи нельзя утверждать нечто и отрицать в одном и том же смысле», например, «вот это данное нечто (у Лосева, насколько помню, шкаф) есть многое и одновременно единое».

Примечание. Мы понимаем под законом тождества именно вышесформулированное утверждение. Некоторые авторы считают, что смысл закона тождества заключается в действующем начале связки «есть», так Шеллинг приводит как пример этого закона утверждение «тело синее». Данный смысл словосочетания «закон тождества» нас здесь не интересует.

Как бы прост и понятен ни был закон тождества, играя с ним, можно получить забавные «парадоксы» вроде
Если у поезда отцепить последний вагон, у поезда не будет последнего вагона.

Наша речь существеннейшим образом совпадает с мышлением; закон тождества, безусловно, есть фундаментальное свойство разума как такового, по крайней мере, пока можно говорить о наличии означаемого и означающего. Можно ожидать, что нарушение закона тождества с необходимостью разрушит саму ткань мышления, что на уровне речи выразится в абсурдном и абсолютно безсмысленном нагромождении слов.

И тем не менее.
И тем не менее, никакое мышление не может существовать без постоянного нарушения этого закона. Я имею в виду метафору, которая вовсе не является только стилистическим приемом, и ее значение для человеческого разумения.
Чтобы далеко не ходить (типично метафорическое высказывание), заметим, что в размещенном выше (метафора, однако) тексте метафора употреблялась (она) несчетное (опять она) число раз. В частности, в утверждении свобода есть слепое пятно разума. И если я скажу, что в метафоре разум кончает самоубийством, это будет опять-таки примером метафоры.

Мне могут возразить, что в приведенных примерах нет нарушения закона тождества, поскольку никакие слова (возможно, с точностью до омонимии) не теряют семантической определенности и не приобретают никаких новых смыслов.
Но это не так. Метафорически отождествляться могут не сами означаемые, а их роды, которые, возможно, за пределами данной метафоры никому и в голову не пришло бы отождествлять.

Проиллюстрируем сказанное примером, который, кроме прочего, хорош тем, что демонстрирует употребление метафоры в области, казалось бы, совершенно ей чуждой – в математике.
Вводя понятие иррационального числа, ученикам предлагают разсмотреть корень из натурального числа, не принадлежащего множеству квадратов натуральных чисел. Вот пример по первой попавшейся ссылке
http://life-prog.ru/2_79572_metodika-vvedeniya-ponyatiya-irratsionalnoe-chislo.html

На этом этапе можно предложить решить следующую задачу: «Найти сторону квадрата, площадь которого равна 2». Алгебраической моделью ситуации является уравнение . Решением этого уравнения <…> является арифметический квадратный корень из 2. Это число. Встает вопрос: «Какому числовому множеству принадлежит это число?»

Но помилуйте, господа, как же так?! Операция возведения в квадрат на множестве натуральных чисел определяет отображение из N в NxN, следовательно, операция взятия корня определяет отображение из NxN в N и никак иначе. По какому праву вы произвольно заменили множество NxN на N? Кто вам вообще дал право даже просто задумываться над возможностью подобной замены? Кто дал вам право называть квадратный корень из 2 числом (здесь уместно вспомнить строгую формулировку Евклида: «Диагональ квадрата и его сторона соотносятся не как числа»)?
Это пример типичного нарушения закона тождества, сиречь метафоры.
Нам опять-таки могут возразить, что подобная вольность допущена из своего рода икономии – снисхождения к ментальной неискушенности учеников школы, для которых строгое введение дедекиндовых сечений оказалось бы непосильной трудностью. Но это как раз иллюстрирует важнейшую истину: открытие интересных математических конструкций, равно как и их изучение (а это по большому счету одно и то же) немыслимо без изпользования метафор. Полностью свободным от метафор может быть только абсолютно строгое изложение апостериори à la Nicolas Bourbaki (совершенно непригодное для первоначального ознакомления с предметом), хотя опять-таки, насколько полностью? Вот еще одна первая попавшаяся ссылка по дедекиндовым сечениям:
http://edu.alnam.ru/book_f_math1.php?id=6

1° каждое рациональное число попадает в одно, и только в одно, из множеств А или А';
2° каждое число а множества А меньше каждого числа а множества А'.
Множество А называется нижним классом сечения, множество А' - верхним классом.


Нетрудно видеть, что слова «нижний» и «верхний» - типичные метафоры, соответствующие некоему наглядному представлению (вверх значения растут), которые в принципе можно заменить любыми другими словами без ущерба для строгости – но с ущербом для возприятия.

Существует область, в которой требования к строгости выше, чем в математике. Это программирование. Если не брать в расчет учебники и документацию (в частности, комментарии), программирование требует абсолютной строгости и не терпит никаких вольностей речи (кода). Это не значит, что метафор в программах не бывает, очень даже бывают. Например, при возникновении путаницы в пространстве имен и чтении значений по случайному адресу. Особенно продуктивны такие метафоры, если случайное значение читается в регистр – указатель команд. Не одно поколение программистов провело массу «ночей, полных огня», пытаясь напасть на след такого рода метафор в своей программе. Если подобный троп возникает спорадически, ее зачастую бывает проще переписать, чем отладить. Ее поведение настолько ставит в тупик, что гордое заявление приверженцев искусственного интеллекта «мы научились писать программы, получающие нетривиальные результаты недоступным человеческому пониманию способом» может вызвать у закаленного бдением над дампом памяти программиста лишь снисходительную усмешку.

Несколько переиначивая знаменитую максиму де Соссюра, можно сказать, что в языке (а, следовательно, и в мышлении) не существует ничего, кроме уподоблений и дифференциаций. Это справедливо и для синхронии и для диахронии. Метафора является продуктивным механизмом лексики, от внутренней формы слова (А.А.Потебня) постепенно отпочковываются метафоры, начинающие самостоятельное существование в языке и в свою очередь порождающие новые словоформы. Возьмем, например, индоевропейский корень врт. Слова, образованные от него, составляют существенный пласт лексики: вращать, возврат, ворот, отвертка, враг, ворота, приворот, воротник, безвозвратный, овраг, врач, вертухай, конверт, верста, worth, word – можно перечислять долго. Я не настаиваю на всех этимологиях, да это и неважно; кроме того, должен заметить, что три последних слова не плод моей фантазии, но заимствованы из словаря Покорного (не могу не отметить, что пара «das Wort-врать» прекрасно встраивается в семантический ряд «λόγος-ложь», «mens-mentira», «думать-надуманный»; без сомнения, в одном Хайдеггер безусловно прав: наш язык много мудрее нас). А ведь в основе всего этого лексического богатства лежит простой факт – поворот головы (или корпуса) приводит к драматическим изменениям в потоке чувственных (главным образом, зрительных) данных; пещерный человек Платона, вынужденный всю жизнь, не оборачиваясь, смотреть кино, никогда не породил бы ничего подобного.

Здесь мы приходим к важной мысли, отмеченной, в частности, Ю.С.Степановым, чей замечательный учебник «Основы общего языкознания» было бы грехом не упомянуть, что многие (если не все), если можно так выразиться, метафорические цепи коренятся в реалиях человеческого тела. Ближайшим примером могут служить всевозможные ручки, спинки, ножки, головки и т.п. И хотя в посмертии нам всем хотелось бы стать безплотными духами в стиле гностических фантазий, пребывающими в безстрастном интеллектуальном созерцании, коль скоро язык без интуиций тела невозможен, то и все наше мышление укоренено в этих интуициях, а, следовательно, и невозможно вне телесной организации; Православная церковь не зря называет смерть - отрыв души от «материальной оболочки» – чудом, а воскресение в теле является ее фундаментальным догматом.
Описанная в прекрасном стихотворении Байрона «Как хлад объемлет страждущую плоть», начинающимся словами

When coldness wraps this suffering clay,
Ah! whither strays the immortal mind ?
It cannot die, it cannot stay,
But leaves its darkened dust behind,

passionless and pure eternal thing, forgetting what it was to die будет кем или чем угодно, но только не человеком.
Тут можно с возгласом «эврика» вспомнить о ранее отмеченном «странном теологумене», утверждающем воскресение с сохранением первичных половых признаков. Но картину портит тот факт, что, по крайней мере, в русском языке, практически отсутствуют построенные на них метафоры (обсценная лексика не в счет; параллель между двумя значениями слова snatch, использованная Гоблином при переводе названия известного фильма Гая Ричи, возможно, что-то и означает, но признать наличие здесь метафоры сложно, во всяком случае, моей проницательности не хватает, чтобы проникнуть в семантические глубины, на которых просматривалась бы связь между указанными значениями). Симптоматично, однако.

Разработчикам «искусственного интеллекта» предстоит решить увлекательнейшую задачу – запрограммировать метафору. Костыли в виде основанных на законе тождества правилах, позволяющих нарушать закон тождества, дают возможность либо вдоволь накрутиться в порочном круге, либо, в лучшем случае, введя градацию правил, проковылять на этих костылях в дурную безконечность.

Продолжение следует
temperatio

Свобода воли, разум и закон тождества. Досуги мизолога

Несколько раз попадались утверждения вроде - слегка утрируя - «современная нейрофизиология приходит к выводу, что свободы воли не существует». Обнять и плакать! Канта мы не читали…
Изложу своими словами.

Разсмотрим пример, простой, но вполне пригодный служить моделью для любой другой ситуации,в которой мы имеем (или не имеем) свободу выбора.
Предположим, я подъезжаю к пустому перекрестку, вижу загоревшийся желтый свет и торможу.
Если разсматривать ситуацию со стороны физиологии, происходит (крайне схематично) следующее. Электромагнитные колебания с длиной волны, соответствующие желтой части спектра, попадают на сетчатку. В глазном нерве формируется соответствующий сигнал, приводящий в специфическое возбуждение соответствующие зоны затылочной коры, активизируются определенные ансамбли нейронов (разумеется, не только по ведомству зрения), взаимодействие этих ансамблей в конечном итоге приводит к передаче «данных» спинному мозгу, который в свою очередь запускает последовательность «импульсов», вызывающих сокращение нужных мышц и, как следствие, развитию усилия на педали тормоза, каковое приводит к увеличению давления в гидросистеме и прижиманию колодок к дискам. Различие между процессами в мозге и автомобильных устройствах, если пользоваться языком computer science, чисто физическое, но никак не логическое: в первом случае это электрохимия, во втором - механика и гидравлика.
Каким бы корявым и неудовлетворительным ни было мое изложение, оно в одном пункте будет полностью согласно с любым другим, сколь угодно лучшим: говоря о процессах, происходящих в мозге, по ту сторону психофизической границы, мы никогда не найдем ни малейшего намека на свободу воли.
Понятно, что «современная нейрофизиология» тут решительно ни при чем, все то же самое можно сказать и языком любого другого века; Кант говорил «все есть природа».
Теперь посмотрим, что происходит «по нашу сторону». Я вижу желтый свет. Первое желание - проскочить и не тратить время на никому не нужное стояние на перекрестке, воображение рисует мне картину этого напрасного ожидания. Но воображение рисует мне и другую картину: мчащийся наперерез пока еще невидимый мне автомобиль, водитель которого знает, что он проедет перекресток уже на зеленый. Далее все зависит от борьбы мотивов в мозгу (по эту сторону уместнее локатив): красочная картина столкновения и его последствий побеждает, и я нажимаю на тормоз.
Есть здесь место для свободы воли? Каждый, кто бывал в ситуации выбора (то есть каждый вообще), по известном размышлении должен признать, что «борьба мотивов» происходит как бы вообще без участия интеллекта, интеллект в лучшем случае способен подбросить в разгаре битвы одной из противодействующих сторон топлива; сам интеллект непосредственно не связан с моторикой, в актах которой манифестируется принятое нами решение. Даже при игре в шахматы, когда я решаюсь сделать конкретный ход, не интеллект двигает моей рукой. Его дело, грубо говоря, активируя функцию воображения, снабдить мотивы весовыми коэффициентами, которые он разсчитывает изходя из собственного опыта и оценок ситуации. Сами же картинки, иллюстрирующие мотивы, черпаются нами из памяти; их красочность и убедительность, равным образом как и элементы опыта, на которых базируются «разсчеты интеллекта», или неосознанные «привычные реакции» на момент принятия решения нам даны - и изход предуготован. На активации функции воображения в обход интеллекта основаны многие манипулятивные техники - от психотренингов до СМИ.
Но если даны интеллектуальный опыт, сам индивидуальный интеллект, память, позволяющая воображению разгуляться и т.д., и совокупность этих изходных данных полностью определяет результат, то много ли остается на свободу воли? Да ничего не остается; неопределенность выбора целиком и полностью разтворяется в непроявленности, затененности изначальных условий.
Я подчеркивал вторичную, осблуживающую роль интеллекта не потому, что в нем самом можно усмотреть какую-то свободу, нет, конечно. Просто ясное осознание принятия решения как результата борьбы мотивов хорошо демонстрирует квазимеханистичность описываемого процесса, наилучшей иллюстрацией которого будет перетягивание каната.

Таким образом, мы вынуждены констатировать, что ни по ту, ни по эту сторону психофизической границы для свободы воли просто нет места, она оказывается чистой иллюзией, и всякий человек, претендующий на звание разумного, должен относиться к ней как к злокачественному суеверию. Особенно это справедливо по отношению к выкладкам богословов, зачастую трактующих предмет таким образом, что создается впечатление неожиданного появления этой свободы ex nihilo в критические моменты нашей жизни, когда определяется отношение человека к Богу и вечности; тут уместнее всего вспомнить Шопенгауэра: «Принцип причинности не извозчик, которого, доехав до места, можно отпустить восвояси». И в «минуту жизни трудную», и в вихрях творческого экстаза, в молитве и проклятии, в подвиге и подлости в наших поступках не больше свободы, чем в инстинктивных телодвижениях кошки, пытающейся на лакированном полу прикопать собственные экскременты.

Часто о свободе говорится в несколько ином смысле: ты не должен быть рабом своих страстей. Но под этим подразумевается только желательность пересчитать "весовые коэффициенты" образов, инспирируемых "гунами тамаса и раджаса" в пользу картинок, рисуемых "гуной саттвы"; здесь речь не идет ни о какой трансцендентной свободе.

И тем не менее.
И тем не менее, не существует человека, который не считал бы себя свободным. Да и не только себя, но и себе подобных. Не знаю, может быть, где-то в нижних кругах ада психиатрических лечебниц таковые индивидуумы и встречаются, но я все же склонен сомневаться, что человек со столь глубокой патологией может выжить, пусть даже в сумасшедшем доме. Не изключительно в обыденной жизни, но и в такой уважаемой, чуть ли не научной области, как юриспруденция, понятие вменяемости играет главенствующую роль; мы не только не судим невменяемого, но и не казним того, кто приобрел сей статус a posteriori. Но ведь понятие вменяемости без апелляции к свободе не имеет ровным счетом никакого смысла. Существует множество слов, которые мы должны были бы навсегда изгнать из нашего лексикона, встань мы твердо на точку зрения иллюзорности свободы воли – «достоинство», «честь», «слава», «низость»; пожалуй, мы лишились бы изрядной доли словаря.
Когда-то Пушкин, разсказывая на свой лад анекдот про Зенона Элеата, назвал аргумент «от очевидности» замысловатым. Никогда не мог понять, что же тут замысловатого; кроме того, очевидность - штука обманчивая. Но в данном случае я бы посоветовал прибегнуть к подлому приему: дать хорошую пощечину тому, кто станет отрицать свободу воли. То чувство негодования, которое изпытает данный товарищ, войдет в разительное противоречие с его проповедью, навсегда избавив вас от необходимости что-то еще доказывать. Безусловно, аргументы ad hominem производят удручающее впечатление, но в данном случае убедительность довода перевесит его грубость.
Если вас данный пример не убеждает, а я, к своему великому изумлению с подобным столкнулся, представьте себе, что получили затрещину от робота. Вы изпытаете по отношению к нему негодование? Думаю, нет, если да, то вы поймете Ксеркса, приказавшего высечь море, я же буду неубедителен. Но скорее всего вы изпытаете чувство негодования по отношению к разработчику робота – именно потому, что он обладает свободой и несет ответственность за действия своего детища.

Существует несколько имеющих между собой мало общего значений слова «истина». Бывают «истина исторического факта» (Иоанн Безземельный прошел здесь), истина эмпирического факта (температура плавления фосфора - 44,15°С), «истинность» аксиом и теорем, логическая истинность в смысле интерпретации, наконец, отдельно стоит истинность теории. И есть в этой череде омонимов тот особый смысл, который имел в виду Понтий Пилат, задавая свой знаменитый вопрос. Так вот «все есть природа» и «человек свободен» суть две такие истины в последней инстанции, которые не могут быть поколеблены, покуда не пресечётся род человеческий, пусть они и встают перед нами как неразрешимое и одновременно нестерпимое для разума противоречие.

Конечно, существует такая неприятная не для одного Эйнштейна штука, как квантовая спонтанность, которую после работ Белла можно считать данностью. Но она лишь смещает статус закона достаточного основания, чьи притязания уже оспорены эволюцией изчисления вероятностей, от которого всегда попахивало серой и чья демоническая природа не сводится к факту рождения в вертепах жадности и азарта. Когда дети «открывают для себя» закон достаточного основания (разумеется, им невдомек, что они говорят прозой) и превращаются в навязчивых почемучек, они обычно удовлетворяются формулировкой основания, выражаемой фразой «так получилось», из чего можно сделать вывод о глубокой укорененности представления о случайности в человеческой природе.

Во всяком случае, решительно непонятно, каким образом можно было бы перекинуть мост от квантовой спонтанности к моральному выбору, даже если предположить, что конкретный изход коллапса волновой функции может каким-то образом выйти на макроуровень. Я и только я несу ответственность за свой поступок, а не слепой бог случая, играющий судьбой пар запутанных частиц или ядер разпадающегося урана. И то, что вся видимая Вселенная есть результат самопроизвольной судороги пустоты (если я правильно понимаю последние космологические откровения; Клио, безусловно – самая лживая из муз, и это относится также и к естественной истории, так что я, возможно, что-то пропустил), не имеет никакого отношения к моральной свободе. Примечание

Замечу мимоходом, что квантовая спонтанность в физике (особенно, если учесть ее "локальность", заключающуюся в том, что она не переворачивает наши представления о мире - подчеркну, в отношениях, интересных именно натурфилософии, а не метафизике - с ног на голову или наоборот) в некотором смысле находит свое отражение в неожиданно выявленных в ХХ-м веке язвах на теле математической определенности - таким образом и тут две формы закона достаточного основания продемонстрировали во славу Лейбница (пусть даже его имя в связи с этим законом - только ярлык) несокрушимое единство. Неприятие спонтанности в физике уже после появления неравенств Белла со стороны умов разной степени одержимости находит свою блестящую параллель с войной против теоремы Геделя, которую один преподаватель МГУ вел на протяжении своей жизни с таким пылом, что об этом уже стали складываться легенды.
Впрочем, подведение принципов причинности и логического следования под один род не должно трактоваться как их отождествление; подобная ошибка в прошлом приводила к построениям грандиознейших философских систем и неопровержимых доказательств бытия Божия, а в наше время - столь же неопровержимых доказательств Его небытия.

Несомненно, читатель весело хихикал, давно подметив, как ловко мы обвели себя вокруг пальца, утверждая, что ни по ту, ни по эту сторону психофизической границы мы не найдем места, куда можно было бы впихнуть свободу выбора. Действительно, наш инструмент - принцип причинности, по самой природе своей отвергающий всякую свободу, так что это была попытка с заведомо негодными средствами. В частности, если психология возможна как наука, ей решительно нечего делать со свободой воли, даже если она на словах допустит ее существование; квазинаучные психологические школы, разнящиеся между собой даже в базовой терминологии и в самом понимании психического, в этом и только в этом пункте едины, что немудрено. Но ведь в том-то и вся суть проблемы: человеческий разум принципиально не может быть приложен к тому, что составляет основу человеческого существа - к его свободе. Поразмыслив над предметом, мы не можем не придти к выводу, что свобода воли есть слепое пятно разума, она не поддается никакому осмыслению, по крайней мере, до тех пор, пока мы не элиминируем само время («человек – дитя двух миров»), выбив, таким образом, всякую почву из-под ног причинности как таковой.
Дополнение

Опора на разум в этих вопросах приводит к печальным последствиям. Так, Бл. Августин вынужден был допустить противоречащее всякому нравственному чувству предопределение, давшее всходы особенно в протестантских деноминациях, что вообще-то не в традициях христианства, всегда смотревшего на ratio с известной долей скепсиса, даже на Западе. Относящийся к разуму с по-детски наивным доверием Ислам не только угодил в ту же ловушку, но и был вынужден, поскольку Аллах создал человека наилучшим возможным способом, наполнить свой Рай секс-куклами (я готов отказаться от этого определения, если я что-то не так понял и в соответствии с исламской догматикой гурия обладает свободой воли и у нее может в самый неподходящий момент заболеть голова. Справедливости ради надо отметить, что и в православных утверждениях истины встречаются странные теологумены вроде допущения воскресения в теле с сохранением всех признаков половой определенности, но тут нас отсылают не к аргументам разума, а к неизповедимости как путей, так и смыслов, так что напрашивающийся вопрос «зачем?!» вполне безопасно повисает в воздухе).
Думается, не будет преувеличением сказать, что вопреки почти всеобщему убеждению, не сон разума играет главную роль в генезисе монстров, но наиболее зловещие формы порождаются им в состоянии предельного бодрствования, а блуд ума является прелестнейшей, в изначальном смысле слова, формой блуда. Как увещевал предающихся этому пагубному пороку один из величайших гениев земли Русской, «Разумныи! Мудрены вы со диаволом! Нечего разсуждать!»

Тут было бы несчастьем удариться в другую крайность и, заключив из вышеизложенного, что, коль скоро разум проявляет злокозненность в вопросе свободы воли, от него можно ожидать чего-то подобного и при вынесении приговоров в прочих тяжбах, в которых одной из сторон выступает принцип причинности. В частности, возникает соблазн допустить возможность перемещения во времени или - в чуть менее устрашающей формулировке - передачи сигнала со скоростью, превышающей скорость света.

Тут проще всего поступить следующим образом.
Наша свобода ограничена, и ограничивает ее отнюдь не принцип причинности. Как раз это ему не под силу: он может только уничтожить свободу как таковую. Но благодаря простой интроспекции всякий знает, что, в простейшей формулировке, он вовсе не волен делать все, что заблагоразсудится.
Я существую и знаю об этом.
Но существует также что-то, что не есмь я - во-первых, будь иначе, само это местоимение единственного числа первого лица не имело бы никакого смысла и никакого шанса быть произнесённым, во-вторых, это нечто отчетливо противостоит моей воле. Тут не играет ни малейшей роли, считаю ли я внешний мир чем-то сущим вне и независимо от себя, «объективной реальностью» или уверен, что он лишь продуктивная симптоматика особенностей функционирования того, что на уровне явлений называется мозгом; здесь стези реализма и солипсизма еще не разошлись, но моя воля уже ограничена невозможностью свободно манипулировать материалом моих видений: «О, как ужасно мое представление!» На самом деле, моя воля ограничена еще раньше, совершенно безотносительно к материалу представлений.
Нам нужно ввести категорию множественности (феномены даны как многое, ибо мир явлений негомогенен, тогда как «я» едино), а затем - категорию порядка, поскольку, как нетрудно заметить, феномены упорядочены. И тут оказывается, что не всякий порядок подчинен воле: тот порядок, который ей a priori подчинен, мы называем пространством (a priori я могу «разрешить узы Кесиль», хотя a posteriori это, пожалуй, выходит за рамки возможного опыта); тот же порядок, который ей неподвластен, мы называем временем.
Таким образом, наша свобода, точнее, сама возможность ее ограничения еще до всякого опыта (материала представлений) уже задает дефиницию и свойства времени, уберегая нас от химер и логических ловушек; путешествия во времени невозможны и, покуда мы не выходим за границы феноменального мира, самодержавное достоинство принципа причинности не может быть поставлено под сомнение. Время, как и воля, логически предшествует причинности; только будучи препарирован временем, закон достаточного основания проявляется в своих формах – временно́й (как каузальность) и «надвременно́й» (как логическое следование, в котором нет места времени). Отсюда же видно, что източники наших ощущений и сами эти ощущения не находятся в каузальной связи (электромагнитное излучение определенной частоты не является причиной цвета, суммарный импульс молекул воздуха не есть причина ощущения тепла или холода и т.д.), они мыслятся как одновременные, но дело не только в этом; сказать, что акустические колебания суть причина музыки – не лучше, чем заявить, что мое отражение в зеркале улыбнулось в ответ на мою улыбку. При желании можно сказать, что соотношение източника ощущения и ощущения как такового определяется некоей третьей формой закона достаточного основания, не сводимой к двум другим.
Тут строгие умы могли бы возразить нам, что, во-первых, электромагнитное излучение является причиной физиологических реакций в мозге, во-вторых, само это излучение может трактоваться как сложное, опосредованное памятью возприятие в стиле епископа Беркли. С первым мы, конечно же, согласимся, отметив, что такая поправка лишь несколько сдвигает границу: ощущение не есть следствие физиологического процесса. Что касается второго, то углубляться в подобную проблематику никак не входило в наши планы и для наших целей вполне достаточно считать электромагнитное излучение чем-то «объективным» (фиксируемым приборами, если угодно).

Коль скоро наш разум беззастенчиво обманывает нас в вопросе свободы, было бы в высшей степени неосмотрительно доверяться ему, задаваясь главными вопросами нашего бытия в мире.

Наука и свобода несовместимы; естественно, возникает желание посмотреть, не может ли что-то из близких и хорошо знакомых нам вещей, не связанных со свободой кровным родством, составить ей компанию.

Это была преамбула.



Примечание.
К собственному удивлению, я столкнулся с таким возражением: спонтанность упраздняет абсолютную однозначную детерминированность. Но идея свободы воли противоречит только такому пониманию принципа причинности - и с его упразднением это противоречие исчезает. Принцип абсолютной детерминированности дискредитирован сам по себе - безотносительно к его соотношению с идеей свободы воли. И, следовательно, более не может считаться аргументом против нее.
Но этот возражение сродни тому, как если бы кто-то стал утверждать, что запрет на передачу сигнала со скоростью, превышающей скорость света, снимается (или, на худой конец, становится проблематичным) как только мы признаем «кошмарное дальнодействие»: волновая функция обеих запутанных частиц коллапсирует одномоментно независимо от расстояния между ними при воздействии на одну из них. Допущение дальнодействия, казалось бы, должно разрушить физику, построенную (в ХХ-м веке) на запрете любого дальнодействия – но ничего подобного не происходит. И точно также, на мой взгляд, спонтанность не разрушает противоречие между свободой и необходимостью.
Принцип близкодействия (точнее, абсолютизм этого принципа) дискредитирован? Безусловно. Меняет это хоть что-то? Нет. Мы будем развивать физику (и, тем более, технику) так, как если бы он оставался незыблемым; при желании наблюдаемое дальнодействие можно назвать явлением «маргинальным».
И точно также, изучая человека и его поведение, если мы хотим оставаться на почве науки, мы всегда будем исходить из отрицания свободы воли и никогда не позволим себе ссылаться на нее как на некое qualitas occulta.

Квантовая спонтанность не производит разрушительной революции в нашем миропонимании (а казалось бы, должна) потому, что принцип причинности не является фундаментальным априорным принципом связи явлений в том смысле, в котором пространство и время являются фундаментальными формами созерцания. Он не навязывается нам с такой же непреодолимой силой, как последние (иначе самих слов «свобода» и «спонтанность» в нашем языке не существовало бы), он даже слабее в этом смысле принципа полной индукции (который Пуанкаре в какой-то момент объявил единственным известным ему синтетическим априорным суждением). Когда неискушенный в философиях разсудок произносит «это вышло случайно», он вовсе не мыслит уходящую в бесконечность цепь причин и следствий и не разсматривает случайность как синоним незнания, коренящуюся в невозможности обозреть эту цепь. Будь это так, Юм никогда не смог бы объявить причинность привычкой.
temperatio

(no subject)

Наука не стоит на месте. Да, в прошлом были трудности, но они преодолеваются и несомненно будут преодолены в самом ближайшем будущем – тому залог блестящие достижения, полученные на наших глазах. Замшелую и никому в действительности ненужную метафизику с ее высосанными из пальца трансцендентностями следует сдать в утиль, вреда от нее много больше, чем пользы. Можно со всей ответственностью утверждать, что уже при жизни нынешнего поколения задача построения квадратуры круга будет решена.

Это про «искусственный интеллект». Год можно поставить любой.
temperatio

Мыслящий океан

Вот цитата из «Соляриса» Лема. Хотел сократить, но рука не поднялась резать.

Первые попытки установления контакта были предприняты при помощи специальных электронных аппаратов, трансформирующих импульсы, посылаемые в обе стороны, причем океан принимал активное участие в работе этих аппаратов. Но все это делалось в полной темноте. Что значило – принимал участие? Океан модифицировал некоторые элементы погруженных в него установок, в результате чего записанные ритмы импульсов изменялись, регистрирующие приборы фиксировали множество сигналов, похожих на обрывки гигантских выкладок высшего анализа. Но что все это значило? Может быть, это были сведения о мгновенном состоянии возбуждения океана? Может быть, переложенные на неведомый электронный язык отражения земных истин этого океана? Может быть, его произведения искусства? Может быть, импульсы, вызывающие появление его гигантских образований, возникают где-нибудь в тысяче миль от исследователя? Кто мог знать это, коль скоро не удалось получить дважды одинаковой реакции на один и тот же сигнал! Если один раз ответом был целый взрыв импульсов, чуть не уничтоживший аппараты, а другой – глухое молчание! Если ни одно исследование невозможно было повторить!
Все время казалось, что мы стоим на шаг от расшифровки непрерывно увеличивающегося моря записей; специально для этого строились электронные мозги с такой способностью перерабатывать информацию, какой не требовала до сих пор ни одна проблема. Действительно, были достигнуты определенные результаты. Океан – источник электрических, магнитных, гравитационных импульсов – говорил как бы языком математики; некоторые типы его электрических разрядов можно было классифицировать, пользуясь наиболее абстрактными методами земного анализа, теории множеств, удалось выделить гомологи структур, известных из того раздела физики, который занимается выяснением взаимосвязи энергии и материи, конечных и бесконечных величин, частиц и полей. Все это склоняло ученых к выводу, что перед ними мыслящее существо, что-то вроде гигантски разросшегося, покрывшего целую планету протоплазменного моря-мозга, которое тратит время на неестественные по своему размаху теоретические исследования сути всего существующего, а то, что выхватывают наши аппараты, составляет лишь оборванные, случайно подслушанные обрывки этого, продолжающегося вечно в глубинах океана, перерастающего всякую возможность нашего понимания, гигантского монолога.

Из того, что здесь написано, можно сделать вывод, что люди и океан обменивались символьной информацией, подразумевавшей наличие некоего множества попарно различимых символов – алфавита – будь то двоичный код, четырехзначный генетический или какой-то другой, неважно, как закодированной, скажем, скважностью импульсов. А теперь вопрос: каким фантастическим образом, не имея никаких точек опоры, можно судить, что данная последовательность символов, сколь угодно длинная, «похожа на обрывки гигантских выкладок высшего анализа»? И ведь похоже, что это было написано всерьез. Тут наличествует какая-то странная аберрация, навязчивая презумпция, подавляющая всякую логику. Океан не стал говорить с людьми человеческим голосом (роман в частности и об этом), но ведь дело в том, что никакого общего знаменателя у человеческого разума и Океана и быть не могло, более того, само предположение, что ученые могли склониться к выводу, «что перед ними мыслящее существо, что-то вроде гигантски разросшегося, покрывшего целую планету протоплазменного моря-мозга» смехотворно.
С таким же успехом мы можем приписать мыслительные процессы атмосфере Юпитера.
Поистине, космоцентризм - раковая опухоль человеческого разумения.
temperatio

Простое и сложное

Говорят, что все развивается от простого к сложному. Иногда это подразумевается; иногда перефразируется («развитие сопровождается усложнением внутренней структуры»). Но в любом случае, это чуть ли не аксиома.

Но давайте посмотрим, что такое «простое» и что такое «сложное». Единственное конструктивное определение данных понятий может заключаться в следующем: при изчерпывающем описании того или иного объекта или явления его сложность определяется длиной этого описания. Чем длиннее описание в некотором фиксированном языке, тем выше сложность.

Однако очевидно, что описание любого объекта можно сделать тем короче (без потери информации), чем больше он содержит внутренних корреляций, чем выше предсказуемость характеристик следующего (логически или физически - неважно) фрагмента. На этом строятся программы сжатия, правда, тут на приемы и степень сжатия влияют и характеристики самих программ, но дела это не меняет. В простейшем случае часто встречающиеся длинные последовательности заменяются короткими словами языка кодирования.

Абсолютно несжимаемым является информационный объект, в котором значение признака никак не зависит от значений прочих признаков; если речь идет о дискретном сигнале, то под «признаком» понимается значение очередного отсчета; сигнал, обладающий таким свойством, называется «белым шумом». Но «белый шум» - описание хаоса.

Ergo: утверждение «все развивается от простого к сложному», понятое как закон, тождественно второму началу термодинамики.

Боюсь, это может не понравиться тем, кто под «развитием» понимает некое «движение ввысь». Ссылки на «внутреннюю структуру» могут напустить мистического туману, но ненадолго.
temperatio

Абиогенез. Продолжение

Из того, что сказано в первой части, с необходимостью вытекает, что внеземные формы жизни, во всяком случае, не связанные с земными кровным родством, и, тем более, внеземные цивилизации – миф, точнее не миф, а contradictio in adjecto.

Следует различать события невероятные (имеющие нулевую априорную вероятность) и события невозможные (например, невозможно вернуться в прошлое). Но уникальное событие на то и уникальное, что повториться не может: такое повторение есть событие именно невозможное.

Существенное примечание
Collapse )
Так вот, вовсе нетрудно заметить, что уникальность события абиогенеза ставит крест на возможности существования «внеземных цивилизаций». Тем не менее, их поиск активно продолжается (программа SETI)

Для «молчания небес» придумали название: парадокс Ферми. Это приблизительно то же самое, что объявить парадоксальным отсутствие равносторонних прямоугольных треугольников.

Тут опять же следует упомянуть панспермию. Предположим, жизнь, единожды зародившись, каким-то образом разпространилась в некоей окрестности, включающей в себя некоторое количество планет, на которых она могла бы утвердиться и развиваться (термин «развитие» в данном контексте внутренне противоречив, но не будем здесь на этом останавливаться). Возможно в этом случае появление разума на отдаленных, никак не сообщающихся планетах (т.н. «высшие формы жизни» уж точно на кометах путешествовать не могут)? Нет, конечно. Представьте себе две марковские цепи, начинающие свое движение из одной точки некоторого многомерного логического пространства; какова вероятность, что они и закончат это движение где-то рядом? Такое было бы возможно, если бы разум являлся своего рода аттрактором, т.е. существовала бы какая-то природная сила, направляющая развитие и загоняющее его в некую, весьма узкую, область этого пространства, а говоря без эвфемизмов, в точку. Что могло бы служить подобной силой? Борьба за существование? Но тараканы существуют ничуть не хуже homo sapiens, тем не менее, мы отказываем им в разуме. С чего мы взяли, что существует, точнее, предсуществует некая «стрела развития»? Ответ очевиден: только потому, что считаем самих себя сидящими на кончике этой самой мифической стрелы.

Вообще, по сравнению с допущением пусть самой ничтожной вероятности существования «иных миров» представление о Земле, покоящейся на трех китах представляется вполне достойной научной гипотезой; она непротиворечива внутренне (до опыта) и безупречна с точки зрения критерия Поппера: ничто не мешает посмотреть за край земли и убедиться в отсутствии китовых хвостов. Но «иных миров» не существует a priori; не нужно слушать во все радио и прочие телескопы «молчание небес» на протяжении десятков лет, чтобы усомниться в возможности встречи с «гуманоидом» или «негуманоидной формой жизни». Нет их. И главное, в принципе быть не может.

Мы склонны свысока относиться к верованиям наших предков - анимизму, духам ручьев и гор, мифологии светил и прочей «лабуде» (сейчас в меньшей степени, чем век назад, но не намного): мы возпринимаем это как наивное донаучное детство человечества, милое ребячество. Но как наши правнуки будут относиться к нам, с нашими поисками экзопланет, где «возможно, существует жизнь», с попытками уловить «модулированный сигнал», с посланиями детям далеких миров? Не хотелось бы перегружать текст, но не могу отказать себе в удовольствии процитировать Вики:

К борту каждого «Вояджера» прикрепили круглую алюминиевую коробку, положив туда позолоченный видеодиск. На диске 115 слайдов, на которых собраны важнейшие научные данные, виды Земли, её континентов, различные ландшафты, сцены из жизни животных и человека, их анатомическое строение и биохимическая структура, включая молекулу ДНК. В двоичном коде сделаны необходимые разъяснения и указано местоположение Солнечной системы относительно 14 мощных пульсаров. В качестве «мерной линейки» указана сверхтонкая структура молекулы водорода (1420 МГц).

Ну вот что, скажите на милость, должен подумать человек разумный о сородичах, сделавших инопланетянам «необходимые разъяснения в двоичном коде»? Дипломатически выражаясь, «дебилы, блядь…»

Ну ладно, допустим, все это не всерьез, a practical joke, и президент Картер, наговаривая послание братьям по разуму, вовсе не трепетал от осознания значимости своей миссии, а мило дурачился, изо всех сил стараясь сдержать улыбку. Допустим.

Но вот нормальный, казалось бы, человек, учредивший премию для физиков и безкорыстно вкладывающийся в науку, Ю.Мильнер собирается потратить 100 млн.$ на поиск внеземных цивилизаций:

В июле 2015 заявил о своём намерении финансировать проект Breakthrough Initiatives по поиску сигналов от внеземных цивилизаций. В рамках проекта объявлена 10-летняя инициатива Breakthrough Listen по аренде времени наблюдения на нескольких радиотелескопах и обработке получаемых данных. Мильнер готов вложить в эту инициативу 100 млн долл.

Это уже не шутки, тут речь идет о «конкретных бабках». Яхта Абрамовича, наверное, гаже, но вот эдакое – пожалуй, смешнее. Конечно, святое право любого человека потратить свои деньги на все, что угодно, в том числе и на то, чтобы потомки считали его шутом гороховым…

Отвлекусь на минуту. Тут вот что забавно
Collapse )
Космос "заточен" под человека, и эта истина не зависит от "гипотезы Бога". Ламентации по поводу «молчания небес» и горестные вопрошания «неужели мы одни во Вселенной?!!» ничем не отличаются от сокрушений улитки на предмет ее одиночества в ею же самой построенном домике. Те, кому хочется поиграть в «ядерный пепел», рискуют уничтожить не третью планету ничем не примечательной звезды класса G на периферии ничем не примечательной спиральной галактики. Они рискуют уничтожить Мир как таковой, окончательно и безповоротно: независимо от того, верим мы в Бога или нет, космоцентризм несостоятелен. Так или иначе, Адам дал имена всем вещам и тем самым извлек их на свет из темной неопределенности Хаоса; так или иначе «человек есть мера всех вещей, существующих – что они существуют, несуществующих – что не существуют». Абиогенез и теория эволюции несовместимы с допущением существования «инопланетного разума». Разум не есть некая фиксированная позиция на заранее предопределенном нотоносце, некая точка в заранее выделенной системе координат. Скорее уж его можно сравнить с фальшивой нотой, уникальной и неповторимой, но она перестает быть фальшивой, как только становится центром отсчета, фокусом оптики.